Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

А Наташа, когда появляется другой интересный претендент на роль мужа, Анатоль Курагин, сломя голову бросается на огонь, ей движет страсть, ужасная, но по-своему и прекрасная. «Я люблю его и люблю другого», — это Наташа об Андрее и Анатоле, Наташа, страждущая интимных отношений. Когда планы раскрыты и побег сорван, Наташа требует, чтобы об Анатоле не говорили плохо: она понимает, что планировала глупость, но знает, что страсть-то была настоящей, естественным проявлением натур Анатоля и Натали (так ее называет Курагин, сближаясь с ней, так сказать, и акустически).

Илагин, сосед Ростовых по имению, встретив их после охоты, приподнимает перед Наташей свой бобровый картуз и, «приятно улыбнувшись» (это, конечно, оценка Наташи, ее взгляд), говорит, что графиня представляет Диану и по страсти к охоте, и по красоте своей, про которую он много слышал. Римская Диана — богиня не только охоты, но и плодородия.

Противоречия в слове «самка», получается, нет, и в сути нет, если вспомнить толстовские теоретизирования: вот уровень, на котором заканчивается «свобода» и торжествует общая жизнь, необходимое надличной истории движение человеческих масс. Ищущая самка обрела адекватного самца и продолжила род (Святополк-Мирский назвал это «философией растительного консерватизма»[110]), ее внешность и привычки подделываются под новые, насущные задачи.

Но трудно просто забыть о разнице между физической природой юной Дианы, жаждущей Эроса, и повзрослевшей тяжелой и «опустившейся» женщины. Пьер ведь полюбил не такую?

Тут противоречие, конечно, есть, и оно хорошо известно всем жителям Земли. Объект чувства меняется, «портится», что относится не только к женщине: быстрее подурнеть, опуститься может как раз мужчина, что сплошь и рядом легко наблюдать именно в наших широтах. Человек может, в конце концов, просто заболеть, не контролировать собственную телесность. Меняется ли чувство, продолжает ли оно оставаться любовью. Не говоря уж о том, что любовь может исчерпаться, остыть сама по себе, вне всякой связи с модификацией объекта: он может вовсе не «испортиться», а улучшиться, похорошеть, а таинственная химия уже вильнула хвостом. Любые чувства остывают, это естественно, но имеет ли право быть «любым чувством», имеет ли право остывать любовь, самое интенсивное из переживаний — потому самое интенсивное, что адресно поддерживается с двух сторон. В этих вопросительных предложениях не нужны на концах знаки вопроса, они сворачиваются в точки, как кошка в клубок, не знаю и почему. Интенсивность телесной связи в настоящей любви сопровождается интенсивностью духовной, двое на пике отношений превращаются в одно, а потом вдруг выясняется, что твой партнер — отдельный другой человек, со своими ритмами и интересами — как же это так, и не обман ли после этого любовь, сама идея любви. Нужно очень серьезное усилие, и порой на него не хватает человека, чтобы держать слой, пласт, уровень, на котором твоя нынешняя Наташа, несмотря на перемены на сотнях других уровней, — все та же самая Наташа. С этим бывает очень трудно справиться — мы знаем, например, чем закончилась для героев страсть во втором великом романе Толстого.

В «Войне и мире» превращение воздушной самки в тяжелую самку — героическая попытка автора остановить барабан противоречий, гармонизировать движение космических пластов, показать красоту движения сиватериума: звучит абсурдно, но ведь удалось, карнавал принципиальных несводимостей свелся в книгу, заставляющую любить жизнь и плакать на освещенном весенним солнцем полу домашней библиотеки хоть в Огайо, хоть в Костроме.

В поздних текстах — в «Отце Сергии», «Дьяволе», «Крейцеровой сонате» и послесловии к ней — Толстой не справляется с противоречием и принципиально не хочет этого делать. Он с невиданной радикальностью предает анафеме физическую любовь. Даже супружеские интимные отношения он именует проявлением «унизительного для человека животного состояния» и договаривается до того, что пусть человечество даже и вымрет, «мне так же мало жалко этого двуногого животного, как и ихтиозавров» (письмо Черткову от 6 ноября 1888 года). В собственной жизни он так чудовищно рассорился с матерью своих тринадцати детей, что нет никакого желания подробнее об этом напоминать.

«Существует множество биографических, психологических и психоаналитических объяснений отношения Толстого к сексу и сексуальности. Представляется, что его невозможно до конца объяснить вне общего контекста анархического мировоззрения Толстого. Он рассматривал половой инстинкт как принудительную силу, лишающую человека сознательного контроля над собой. В отличие от государства или церкви, этот источник принуждения находится внутри тела, что делает его только более опасным, поскольку его власть осуществляется не с помощью внешних репрессий, но через манипуляцию желаниями и чувствами»[111], — пишет Андрей Зорин. Понятая как мировой закон, эта принудительная сила позволяет продолжаться жизни, понятая как индивидуальный опыт — может свести с ума.

Поэтому я так быстро закончу главу о любви, начну другую — о ненависти.

Наповал. Невозможность мира

Григорий Литвинов, герой романа Тургенева «Дым», который, как и «Война и мир», был написан в середине 1860-х и публиковался в том же «Русском вестнике», пьет кофе в Баден-Бадене, когда приходит письмо из дома, из русской деревни. Отец жалуется, что хлеба никто не покупает, что люди вышли вовсе из повиновения, что на кучера навели порчу и пришлось возить его к священнику и что, вероятно, скоро наступит конец света. «Задумался Литвинов над этим документом; повеяло на него степною глубью, слепым мраком заплесневшей жизни, и чудно показалось ему, что он прочел это письмо именно в Бадене».

Действительно, контраст выразительный. «Дым» начинается с описания светлых домов уютного городка, пестрых лент, золотых и стальных искр на шляпках и вуалях, оркестра в павильоне, что играет Штрауса или из «Травиаты». Литвинову курортные радости доступны за счет работы тех людей, что выходят из повиновения в степной глуби, за счет слепого мрака заплесневшей жизни… и впрямь ведь чудно… какая, казалось бы, связь между этими мирами.

Два года спустя, 16 мая 1865 года, Толстой писал из Ясной Поляны А. А. Фету, рассказывал, что работа над новой книгой идет хорошо, и беспокоился о предстоящем — в связи с чудовищной засухой того года — «народном бедствии голода». «У нас за столом редиска розовая, желтое масло, подрумяненный мягкий хлеб на чистой скатерти, в саду зелень, молодые наши дамы в кисейных платьях рады, что жарко и тень, а там этот злой чорт голод делает уже свое дело, покрывает поля лебедой, разводит трещины по высохнувшей земле и обдирает мозольные пятки мужиков и баб и трескает копыта скотины и всех их проберет и расшевелит, пожалуй, так, что и нам под тенистыми липами в кисейных платьях и с желтым сливочным маслом на расписном блюде — достанется».

То, что Толстой беспокоится о своей безопасности больше,